Транслировать эту RSS ленту на своем сайтеПро обман или ещё раз про новый год
Да, вот что я ещё хотел сказать про новогоднюю ночь. Это, конечно, очень специальная ночь, сопровождаемая очень специальными ритуалами. И ритуалы эти не просто так, как может быть думают неблагонадёжные граждане, нет, эти ритуалы отмечают очень специальный рубеж в жизни, рубеж между, так сказать, старым годом и новым. По поводу старого всегда подводят итоги, в ходе чего всегда выясняется, что были и «радости» и «трудности», в новом же, понятное дело, ожидается исключительно «счастье», «деньги» и «всё самое хорошее». Собственно из-за этих «счастья», «денег» и «всего» новогодний ритуал и затевается. Принимать он может разные формы, у каждого, конечно, свои идеалы и свои мечты, и если кто, скажем, не хочет пить водку, а хочет пить вермут, так никто ему не запретит, пусть пьёт вермут. Но в общем и среднем мне хочется сказать о трёх составных частях этого ритуала, каковые мне представляются наиболее значимыми.
Первая составляющая — это борьба с силой всемирного тяготения, о чём я уже писал, но об этой борьбе нельзя не написать ещё. Потому как в новогоднюю ночь она приобретает по-настоящему всенародный размах, причём как в ширь так и вглубь. Начинают это борьбу все от мала до велика, исключая только младенцев и стариков. Если человек в новогоднюю ночь не боролся, считается, что он новый год не встретил и потому живёт ещё в старом. Т.е. вместе с «трудностями», но без «cчастья». «Счастья» хочется всем, включая стариков, поэтому и они с риском для жизни включаются во всеобщий подвиг, отчего подвиг становится только ещё всеобщее и даже где-то великим. Великим же во всём подвиг становится от того, что борцы предварительно дополнительно нагружают свои тела разнообразной жирной пищей, кто дома, кто в ресторанах, чтобы, так сказать, никто не мог обвинить их в лёгкой победе над ньютоновой силой. Одни только младенцы агукают и таращат глаза.
Вторая часть ритуала связана с культурой. Культуру обычно засыпают в телеящики, откуда каждый извлекает эту культуру в виде стандартных фильмов и стандартных поющих людей. Стандартные фильмы в основном про героя-борца с тяготением, который так заборолся, что соблазнил чужую женщину. Правда в последнее время к стандартным прибавились фильмы про ряженных с вязальными спицами — и это примета времени, конечно. Что до поющих людей, то на их счёт у меня всегда возникает три вопроса: кто те люди, что пишут такие песни, кто те люди, что поют такие песни и кто те люди, что платят первым вторым. Мне кажется, что все они должно быть сильно борятся с силой тяготения. Очень сильно! И не только в новогоднюю ночь, а вообще каждый день. Иначе объяснить их существование я не вижу никакой возможности.
Третья важная часть состоит в организации боевых действий. Говорят, в древности, когда случались промежутки без войн (да, бывало и такое, вообразите себе), народонаселение вываливало в поле и махало мечами просто так, из чистой внутренней потребности. Ну у кого не было меча, тот махал луком или топором — но махали все, из внутренней народной необходимости. Древность, конечно, давно кончилась, мечей и даже завалящего лука какого теперь не сыщешь, поля бетонными коробками застроили, но потребность осталась, поэтому все покупают взрывчатку и выдвигаются в городские дворы. И собственно начинают боевые действия: кругом взрывы, дым по земле, хочется пригнуть и начать передвигаться мелкими перебежками, периодически падая в снег и закрывая голову руками. Грохот и зарева залпов видны даже младенцам из их постелей, отчего они не спят и таращат глаза.
В заключение нужно сказать, что не смотря на свою особенность, специфичность и наполненность новогодняя ночь обладает совершенно заурядным свойством: она кончается наступлением утра. Это может быть покажется кому-то парадоксальным, но это именно так. Правда у всех опять же свои идеалы, своя вера, и в зависимости от них утро у всех, конечно, наступает по-разному. Однако ж наступает и рождает противоречивые переживания. Во-первых тяжело. Тяжело после борьбы, после идеалов и культуры. А во-вторых зарождается некоторое недоумение. Такой, знаете ли, лёгкое удивление человека, который пришёл в магазин, дал денег и попросил водки, а продавщица водку не несёт, а всё смотрит и улыбается, как монализа с открытки. И вот у этого человека возникает вопрос, мол, ну и? Где собственно? Потому что ведь действительно: ритуал исполнен, поздравлений, пожеланий, выражений почтения получено во множестве (если больше двух, то уже во множестве, я считаю), а где собственно анонсированное «счастье»? Как-то оно не ощущается, это ваше «счастье». И тут возникает та мысль, что надо, наверно, подождать, что не бывает же всё вдруг и вообще впереди ещё 10 дней, надо доотмечать, добороться. И проходят 10 дней, проходит месяц, мысль о «счастье» как-то отодвигается на задний план, пока вдруг не выясняется, что нового года то уже нет, а есть только старый, уже наступивший, а значит только «радости» и «трудности». А «счастье»… А «счастье» будет в новом, в следующем. И уж его то встретим, конечно, не так как этот, и тогда уж точно, тогда уж наверняка.
И так каждый год. Такой вот обман, да.
Про новый год и силу тяготения
История открытия силы всемирного тяготения известна каждому. Учёный Ньютон, легко помахивая английской своей чопорной тростью, прогуливался в саду, по грунтовой дорожке, любовался луной и одновременно увидел падающее яблоко, отчего сильно возбудился и немедленно этой самой тростью начертал бессмертное F=Gm1m2/R2. И тут, конечно, сбежались слуги, заохали, заахали и сразу бросились кусок грунтовки со знаменитой надписью огораживать, чтобы значит туристов водить. Много тёмных мест в этой истории. Что, спрашивается, делал учёный Ньютон в саду ночью? Кроме того поговаривают, что буковку G Исаак, наш, Ньютон не чертил, а вписал её много позже прокравшийся среди туристов француз-прохвост Пуассон. Как бы то ни было про закон всемирного тяготения теперь знают все. Но редко когда этот закон так настойчиво напоминает о себе, как в новогодние праздники.
В новогодние праздники улицы городов наполняются изрядным количеством людей, которые интенсивно и ярко переживают зловредный закон. Люди, надо сказать, в наших широтах кремень, металл, я бы даже сказал, но и у металла, знаете ли, бывает усталость. Например, так это бывает. Стоит человек, прямо стоит, держит в руке свою шапку. Шапку тяготением вырывает, бросает на землю, он нагибается, конечно, причём так гибко нагибается, но распрямляется уже с видимым усилием. Шапку снова вырывает. Человек опять нагибается, и тут сила тяготения нападает на него подло, со спины и вот уже человек на асфальте распластан. И он, конечно, же не сдаётся, борется… В общем драма, сердце кровью обливается, как людям мешает вредная сила тяготения. А в метро? В метро она вообще со всех сторон, со всех сторон!
Желаю вам, друзья, всяческих побед над силой всемирного тяготения в новогодние праздники. И не только в новогодние и не только над силой тяготения: пусть в новом году вам всё удаётся.
Объявление про спам
Блог у меня скромный и казалось бы для спамеров не должен представлять интереса: поисковые индексы невелики, аудитория маленькая. Казалось бы зачем? Однако ж в последнее время спамеры в блоге появились, причём как боты, так и те, что спамят руками. То ли это свидетельство всё же какой-то относительной популярности, то ли свидетельство деградации спамеров.
Как бы то ни было пришлось ставить анти-спам систему. Система называется Mollom и по идее состоит из двух уровней: текстового анализа и капчи. Каждый вводимый комментарий анализируется по некому алгоритму, если алгоритм не говорит определённо что комментарий не спам, то пользователю предлагается ввести цифры с картинки. При это утверждается, что в алгоритм заложен и учёт репутации пользователя, причём статистика собирается с разных сайтов, использующих эту систему. Поэтому по идее добропорядочные пользователи не должны видеть капчу.
Однако ж практика всегда несколько отличается от идеи. И если практика отличается от идеала намного это нехорошо, потому как трудности при комментировании могут расстроить читателей, а они важны для каждого, кто решился публикать свои тексты. Поэтому у меня есть просьба как-нибудь сообщать мне о неправильной работе антиспама, письмом на почту или сообщением в джаббер. Заранее спасибо.
О письмах Баламута и обрывистом мышлении
У писателя Льюиса есть прекрасная книга «Письма Баламута». По форме она представляет собой сборник писем, написанных от имени беса-руководителя бесу-искусителю, в которых содержатся наставления и рекомендации по совращению человека и удержанию на пути по направлению в ад. По сути же это очень тонкий и точный разбор психологии человека, разговор о том, как люди думают и почему они в этом не правы. Книга написана более шестидесяти лет, но очень многое из того, что Льюис отмечал как примету своего времени, на удивление актуально и сегодня. И может быть для нас сегодняшних эти приметы более значимы, чем для современников Льюиса.
В частности одна из таких примет — это потеря вопроса об истинности. Вот что есть на этот счёт в «Письмах Баламута»:
«Но мне кажется, ты немного наивен, полагая, что аргументы смогут вырвать его из объятий Врага. Это было бы возможно, живи он несколькими веками раньше. Тогда люди еще прекрасно умели отличать доказанное от недоказанного, и уж если что-то доказано, они и верили в это. Тогда еще не теряли связи между мыслью и делом и как-то могли изменить свою жизнь сообразно умозаключению. Это мы исправили при помощи еженедельной прессы и других средств. Твой подопечный с младенчества привык к тому, что в его голове кружится одновременно добрая дюжина несовместимых воззрений. Концепции он воспринимает прежде всего не как истинные или ложные, а как теоретические или практические, устаревшие или современные, банальные или смелые. Самоуверенная тарабарщина, а не аргументы, поможет тебе удержать пациента вдали от церкви.»
Наш современник часто может совмещать в своём сознании прямо противоположные воззрения. Один и тот же человек может одновременно симпатизировать и христианству и буддизму, может одновременно утверждать научный взгляд на мир, но транслировать при этом лженаучные мифы и верить в «жизненную силу». В споре о чём-либо он может одновременно соглашаться с обоими противоположными мнения, утверждая, что «у каждого своё мнение» и «для каждого его мнение правильное». А это ведь ситуация, согласитесь, почти шизофреничная: из двух противоположностей нужно всё-таки что-то выбрать, потому как верное и неверное существуют, и далеко не каждое мнение имеет право быть.
И отчего далеко не все осознают эту, казалось бы, простую идею — это очень интересно понять. Мне приходят на ум две причины.
Первая причина, видимо, связана с оборотной стороной насаждаемой толерантности и плюрализма. От человека требуют одновременно принимать и допускать несовместимые друг с другом системы ценностей. Пропогандируются христианские ценности и одновременно требуется принять гомосексуализм, как норму, вроде бы поддерживается наука, но повсюду на телевидении идут передачи про эзотерику и астрологию. При этом запрещается ставить вопрос, какая система лучше, а какая хуже, потому как такое различение воспринимается как недопустимая дискриминация. В итоге часто возникает ситуация, когда у человека никакого целостного, системного мировоззрения и нет. Его мировоззрение —это хаотично надёрганные обрывки из разных систем, которые могут тасоваться и скрепляться друг с другом немыслеммые конструкции. Замечательный пример подобных тасований обрывков разных систем отыскался в одном из блогов в ЖЖ. И человек, владеющий только такими тасуемыми обрывками, конечно, не способен даже допустить мысль о существовании истины: для него все обрывки равноправны.
Вторая причина, вероятно, связана с изменением структуры потребления информации. Если на протяжении многих веков единственным источником информации была книга, печатное слово, то в 21м веке всё большее значение приобретает аудиовизуальный способ подачи: телепрограммы, презентации, анимация — всё это широко используется даже в профессиональном обучении, не говоря уже о повседневном быте каждого из нас. А восприятие визуальной информации вообще говоря отличается от восприятия текста. Если чтение развивает осознанное мышление, развивает способность к рефлексии, то простое восприятие картинок часто происходит на каком-то подсознательном уровне, минуя собственно рациональный уровень сознания. Соотвественно при изменении соотношения между текстовой и визуальной информацией начинает меняться и мышление, оно упрощается, а значит теряет системность. Да и сами тексты становятся всё короче, особенно это видно в интернете. И вот уже люди теряют способность к чтению длинных, распространённых текстов, они не способны сконцентрироваться и уследить за сколько-нибудь сложной мыслью. А если нет способности думать, то нет и способности отличить истинное от ложного, верное от неверного. Всё, что они могут воспринять — это опять же обрывки.
И вот эта обрывочность мышления, которая формируется с одной стороны ценностной дезориентацией, насаждаемой в обществе, и потерей привычки к системным построениям с другой, приводит к удивительным эффектам, в том числе и к исчезновению вопроса об истинности в умах. Ситуация осложняется тем, что в школах и часто даже в ВУЗах толком не преподаётся логика, а значит не прививается умение думать, как таковое.
Мне представляется это всё очень опасной тенденцией.
История про возвращение
Бой на мечах резок, как крик, и быстротечен, как падение. Одно мгновение, два высверка стали, и
Когда умирает любовь, нужно умереть вместе с ней.
Сон как маленькая смерть, и жизнь — как сон.
Я падаю в себя на своей постели, лишённой простыни и одеял, голой, как одинокий валун посреди степи. Встаю и наклоняю к плечу голову, шея, забранная повязкой, не отзывается. Раздвигаю собой вязкое пространство, вдыхаю спёртый воздух комнаты и оглядываю на себе смятую во сне одежду. Утро едва пробивается
Я пробиваюсь к своему телу. Голая постель, вязкий воздух, не отзывающийся звуками, не наполняющий лёгкие, запылённое зеркало. И вдруг снова обрушивается — это всё сон. Я делаю ещё один рывок. И ещё один. И ещё. Я рвусь из слоя к слою, один бесконечно следует за другим, пространство за пространством вытягивает из меня силы, меня бросает в холодный пот, в ужас ныряльщика, понявшего что ему уже никогда не пробиться через равнодушные толщи воды над ним — никогда.
Я просыпаюсь и судорожно вдыхаю. Неловкий поворот шеи и рана отзывается острой болью, боль скользит вниз, к самому сердцу и распускается там жестокой, полузабытой звездой, пробивающей каждую клетку тела, каждый луч которой — тончайшая игла. Я со стоном поднимаюсь и бреду, как впервые после долгой болезни, к ванной комнате и открываю воду. Всегда есть глубоко затаённый страх перед ледянной водой, которой нужно сейчас подставить руки и лицо, но как хорошо и как ясно преололеть его и ощущать капли свежести. Я бреюсь и переодеваюсь. Мне нужно ехать к поезду.
Единственный шанс быть живым — вернуться.
Загадочные шестерёнки вращаются
— Здравствуй. Я так рад тебе.
История про ожидание маршрутки
Основано на реальных событиях
Начинался обыкновенный день. Свинцовая хмарь равномерно отсвечивала сверху, серая слякоть привычно хлюпала под ногами, не было только мелкой мороси в воздухе. Обыкновенность отчасти нарушала пожилая дама в
— Ну где? На остановке стою, маршрутку жду, — говорил в трубку молодой мужчина в остроносых туфлях — Нет, а чё делать, пральна?
Очередь росла, загибалась вокруг навеса остановки, укладываясь кишкой. Люди переминались с ноги на ногу, закуривали и с силой выпускали дым. Подростки мучили
—
Приближалось время обеда. Очередь постепенно теряла стройность, смешиваясь в сплошную массу. Женщины опасливо заговаривали о детях, самые смелые мужчины отделялись от толпы и ходили смотреть вдаль на перекрёсток. Их встречали с надеждой, но те только качали головами.
— Возмутительно! — вдруг сказала пожилая дама в красном и поджала крашенные губы. На неё обратили взгляды. Она помолчала и продолжила: А вот моя сестра… — но к ней уже потеряли интерес.
Люди устраивались посидеть, подтаскивали доски, расстилали пакеты. Разнёсся слух, что и на Невском стоят. К пяти подтянулись тётки в бушлатах, волочившие за собой тележки с пирожками, кофейным порошком и кипятком. К ним подходили, изображали гримасы и брали, что дают.
Темнело. Стояли люди на остановке. Стоял Светлановский. Стоял Невский. Стоял весь город.
К вопросу о критериях настоящей литературы
Всякий спор о литературе, да и об искусстве вообще, так или иначе упирается в критерии, по которым можно было бы отличать искусство от неискусства, настоящее от подделки. А найти эти критерии оказывается далеко не просто. Обыкновенно люди начинают ссылаться на эстетическое чувство, на силу переживаний, которые вызывает произведение, а некоторые выдвигают в качестве критерия востребованность среди читателей. Однако ни первое, ни второе, ни третие оказываются неудовлетворительными. Эстетическое чувство, чувство прекрасного, очень субъективно, одному оно может запрещать читать Блока, а другому позволять читать Шилову. Сила переживаний тоже субъективна, тот же Блок кого-то может задеть сильно, а другого может и не задеть вовсе, и более того под этот критерий подходят такие жанры, как порнография и ужасы — ведь они могут вызывать сильные переживания, хотя и особого свойства. Наличие же читателей у той или иной книги в отличии от первых двух критерий объективный, но в качестве критерия искусства тоже не подходит, потому как в таком случае придётся считать искусством всё, что угодно, включая означенную порнографию и ужасы, а против этого восстаёт здравый смысл, который подсказывает, что Гомера и Эдичку Лимонова всё же ставить в один ряд нельзя.
Эта заметка есть попытка обозначить некоторые критерии, свободные до известной степени от субъективности и вместе с тем не сводящие всех когда-либо бравшихся за перо в один единственный ряд.
Первый критерий базируется на идеи о градации наших чувств, мыслей и переживаний на низшие и выcшие. Низшие — это те, что сближают нас с животными, низводят до архаичного уровня. Скажем, страх и похоть, которые вызывают ужасы и порнография, — эмоции совершенно животного происхождения. Высшие же – напротив, те, что поднимают нас над животным уровнем, те, что собственно и делают нас людьми, это чувства любви, долга, переживания собственной экзистенции.
Вопрос о том, на каком уровне чувств, мыслей оперирует автор того или иного произведения вообще мне представляется очень важным, потому как это вопрос об уровне сознания, который воспитывается в читателе. Если, скажем, Достоевский оперирует сложными религиозными, экзистенциональными, нравственными вопросами, то такой автор как Коэльо, книги которого некоторые отчего-то относят к философскому жанру, обращается к совершенно инфантильному сознанию.
Возьмём вот хотя бы его «Алхимика». Мысль, записанная там буквально на каждой странице сводится к следующему: «если ты чего-нибудь очень хочешь, Вселенная обязательно тебе поможет» — это мысль фактически уровня «напиши Деду Морозу письмо и он одарит тебя подарком». И то обращение к Деду Морозу предполагает всё же что ребёнок себя исправно вёл себя в течении года, т.е. совершал какие-то действие. Месседж Коэльо не предполагает вообще какой-либо активности: мол только захоти, а дальше всё само собой получится. И всё это в антураже совершенно архаичной мистики, колдуны, философские камни etc.
Вообще говоря в обращении к инфантильности и архаике можно упрекнуть очень многих современных авторов и помимо Коэльо.
Второй критерий отчасти связан с первым и состоит в уровне сложности произведения: насколько сложно построен сюжет, насколько сложен рисуемый образ etc. Это тонкие вопросы, потому как тут нужно различать сложную простоту, т.е. нечто кажущееся сложным, с нагромождениями поворотов, перепетий и так далее, но ничего не привносящая в образность и в идею произведения; и простую сложность, т.е. нечто кажущее внешне простым, незатейлевым, но обладающее тем не менее сложной идей и сложными образами. Сложная простота очень характерна для сериалов, где новые серии получают вводом новых сюжетов, новых поворотов старого сюжета, добавлением новых персонажей, но при этом характеры героев, как правило, остаются статичными и не получают новой глубины. Простая сложность же характерна прежде всего для классической литературе, потому как может быть обеспечена только очень талантливым человеком: ведь выразить сложное простыми средствами гораздо труднее, чем тоже сложным.
Тут, кстати, интересно сравнить Леонида Андреева, язык которого часто насыщен сложными метафорами, и Достоевского, язык которого зачастую «сер» и даже беден, но тем не менее Достоевский выражает не менее сложные образы (а может быть и более), чем Андреев. Правда если мы будем сравнивать по сложности не язык, а сюжеты, то увидим обратную ситуацию: у Андреева простые сюжеты, тогда как у Достоевского часто сюжет сложен.
Как бы то ни было в современной популярной литературе ни в языке, ни в сюжете, ни в рисуемых характерах никакой сложности, кроме разве что сериальной, обыкновенно нет. Что у Гришковца или, скажем, Макса Фрая.
Наконец, третий критерий — о способе получения текста, т.е. какова технология. Моё убеждение состоит в том, что творчество процесс почти мистический, разумом почти не контролируемый, и именно от этого творчеству нельзя научить. Чему можно научить так это компиляции: составлению текстов из неких сюжетных и идейных блоков. Тут опять же нужно различать переработку старых сюжетов и идей, которая даёт нечто качественно иное, и простую компиляцию, которая опять же не привносит ничего нового. Переработка старых сюжетов вообще говоря традиционный для литературые приём и это не есть даже уникальная особенность постмодернисткой литературы. Можно много найти примеров в классической литературе книг, написанных на основе старых сюжетов: «Ромео и Джульетта», «Мастер и Маргарита» etc. Но что в пьесу «Ромео и Джульетта», что в роман «Мастер и Маргарита» вместе со старым сюжетом привнесено новое качество и новый смысл, что можно легко понять сравнив, к примеру, «Фауса» Гёте и означенный роман Булгакова.
Совсем иное дело, скажем, тот же Коэльо, практически, все книги которого списаны откуда-либо, ничего в старые сюжеты не привносит, а только напротив — упрощает. Такой способ письма, разумеется, не может способствовать литературной ценности произведения.
Эти критерии вряд ли полны и достаточны. Их наверняка можно оспорить, я, к сожалению, не знаком с серьёзными литературоведческими работами на этот счёт. Но мне тем не менее думается, что во всяком случае некоторую систему координат они задают.
История про бога в груди
— Здравствуй! Как же ты здесь?
— Тебя жду.
— Но как ты узнал?
— Просто почувствовал.
В моей груди рождался бог. Я с удивлением смотел под ноги, нагибался и обнаруживал землю под собой, касался пальцами, потому что только так мог ощутить упругость тверди: ноги мои её не касались. Я не ходил по земле, под моими подошвами всегда возникала тонкая, почти невидимая прослойка воздуха, я легко опирался на неё, и она пружинила, подбрасывая меня, я вскакивал на ограждения мостов, прыгал через проносящиеся машины, бегал по узким карнизам, стоял над городом, как царь, и юный ветер перебирал мои волосы.
— Нынче небывало жаркое лето. Уж не твоя ли работа? — шутя говорили мне.
Я улыбался. Всё у меня получалось, всё ладилось неудержимо, невесомо. За что бы я ни взялся, чем бы ни занялся: любое знание, любое умение, любой навык — всё открывалось мне, всё было доступно. Я не читал книг, они не нужны, я не помнил и не знал, но всё было во мне, всё было в моих колдовских словах, экспрессивных жестах, громкой речи и смехе, смехе свободного от смерти. И самые восторженные похвалы, самые лестные улыбки, самые дорогие награды — всё было у моих ног, не ведавших земли, всё было мне подвластно, целый мир, молодой и огромный, склонялся предо мною, ожидая приказаний.
— Ты знаешь, когда я смотрю на тебя, когда вижу твои глаза, твои улыбки, мне чудится, что я смотрю в Небеса. Столько божественного света, столько чистого тепла, столько нежной, предвечной силы…
— Не говори так. — она смущённо улыбалась, озаряя всё моё существо, наполняя сердце в моей груди нектаром-напитком богов.
— Почему? Это ведь правда. — и я поднимал её на руки и кружил в солнечных потоках, спадающих с невыносимо лазурного неба, многократно отражённых от шпилей дворцов, куполов церквей, окон домов и волн реки, что радостно бились о гранит.
Я смотрел в её ясные очи и видел в них своё отражение, видел в них себя. Что мне все беды, что мне переходящее и мирское? Что мне чума, что мне потоп, что мне война? Ведь я отражался в Небесах, я уже — Там. Как святые, как будды, как всякий познавший небывалое и вечное чудо, я был всесилен и неуязвим.
— Что ты собиралась мне сказать?
— Я хочу быть одна.
И меня отбросило, и поволокло, беззвучной, как холод могил, и бесстрастной, как осиновый кол, силою, потащило через темноту улиц, желтизну фонарей, я не мог остановится, не мог осознать; а когда вдруг остановился, не мог стоять — небеса обрушились на мои плечи, колени ударились оземь, грудь взорвалась болью, неведомой никому из смертных. Я рыдал, как бесноватый, и кричал, как пума, спустившаяся с гор, сердце наполнилось битым стеклом и нервы натянулись воспалёнными, вибрирующими нитями. Рушился мир и вокруг только руины, погребённые под осколками, только пустота, и прямо в упор смотрела суровая, немигающая Тьма. И не было людей, не было лиц и слов. Во мне умирал бог.
— И ещё раз!
Я делаю короткий мах свободной ногой, а другой резко оттолкаиваюсь от пола, поднимаю ноги над собой, вытягивая ступни. Вся тяжесть тела теперь на мои ватных от усталости, пробитых тяжёлой болью руках, кровь ртутью приливает к голове, спина дрожит от напряжения. Я сгибаю руки в локтях — медленно. Крепче, до скрежета, сжимаю зубы, сжимаю глаза — и выпрямляю руки. И ещё раз. И ещё раз.
— Хорошо, закончили! Ты и ты — в круг!
Я, наконец, опускаю ноги и пол безжалостно бьёт в них своею твёрдостью. Всё тело ноет и болит, и молит остановиться. Но эта боль — необходимость, единственное средство быть живым, единственное средство перенести ту непереносимую боль, что каждый миг раскрывается мириадом раскалённых игл внутри моей груди.
В кругу танцуют двое. Странный танец: тела как будто забыли где верх, где низ, руки каждое мгновение меняются с ногами, резкие и плавные движения рук вторят движения ног, тела как будто забыли о вертикальной прямоте, упруго гнутся спины, вращаясь во всех трёх направлениях, тела как будто забыли о силе тяготения, танцоры взлетают друг на другом, снова прижимаются к земле и снова руки заменяют ноги, а ноги руки. Странный танец: присмотришься и мнится, что вот вот среди пальцев ног сверкнёт полоска стального лезвия, кто-то не успеет увернуться от очередного взмаха и прольётся кровь.
Такие танцы когда-то танцевали чернокожие невольники. Танцевали в ночи, с обнажёнными, резными торсами, в неверных отблесках костров под барабанный ритм, древний, как сама магия. Танцевали, чтобы не умереть от рабства, чтобы не забыть, навсегда оставшуюся за бурным океаном, страну, чтобы не забыть своё небо и солнце, чтобы сохранить себя в мире, которого больше нет.
Один из танцующих — я. Это на моём обнажённом торсе блестит пот, это мои ноги в белых холщёвых штанах снова и снова проносятся над головой противника, это я снова и снова изгибаю и бросаю своё тело. Я танцую через немыслимую боль и усталось, у меня не осталось ни сил, ни воли, вены в висках грозят разорваться, но я танцую, танцую, вырывая себя за грань, за предел, продолжая себя в невозможность, туда, где смертным не место.
Но я танцую. И может быть однажды… Однажды бог во мне воскреснет.
Про Иуду Искариота, сложность и простоту
Редко, редко даже в русской классике, я встречал красивые тексты. Такие что красивы не идеей, не мыслью, не композицией, а самим словом, каждым написанным словом. «Иуда Искариот» Леонида Андреева — именно такая редкая для меня книга, в ней создан удивительно прекрасный, волшебный узор, где каждая линия, каждый изгиб раскрываются совершенно необыкновенным образом. Каждый диалог, каждое описание каждый раз вплетается в этот узор, каждый раз удивляя, каждый раз приводя в волнение душу и ум. В этот текст можно буквально влюбиться, он опутывает притягательной, лёгкой, но прочной сетью, затягивает, не отпускает до самой последней строки.
Но особенна и красива книга не только тем языком, что написана. Она красива и необыкновенная на всех слоях, главный из которых, конечно, связан с образом Иуды Искариота.
Имя Иуды давно стало нарицательным. А раз нарицательным – значит простым. Из года в год, из века в век разносится по миру слово «иуда», из года в год, из века в век ему неотступно отзывается эхо «Предатель! будь проклят!». Привычный, однозначный ответ, а значит — простой. Но каждый кто им не удовлетворится, каждый кто попытается проникнуть в историю самого знаменитого предательства, кто попытается понять движения души предателя, тот неизменно обнаружит удивительную и страшную загадку.
Зачем, зачем он предал? 30 серебренников – ничтожная сумма. В чём смысл указывать поцелуем на Иисуса, которого знал весь Иерусалим? Зачем Иуда бросил деньги первосвященникам? Разве Иисус мог выбрать в число своих апостолов недостойного? Зачем казнил себя такой позорной смертью? Зачем, зачем?
Загадку эту люди наследуют из века в век, поколение за поколением вместе с неумолимым эхом.
Андреев далеко не первый, кто попытался разгадать тайну движений души Иуды Искариота. Уже в раннехристианскую эпоху были попытки увидеть его совсем по-другому, чем принято в ортодоксальной традиции, а в конце же 19ого века, начале 20ого был целый бум работ связанных с именем Иуды. Андреев не первый, но совершенно выдающийся в этом ряду человек: он создал потрясающий по силе экзистенциональной сложности и раздираемый внутренними противоречиями образ.
Эта сложность во всём: в двоящемся лице, в рассечённом мечами черепе, в страшных разных глазах. Он весь соткан из противоречий: он носится, как будто у него десяток ног, то застывает недвижимым камнем; он лжёт без конца, то делается молчалив. Для него десяток противоположных слов: «любопытный, лукавый и злой» «благородный, прекрасный Иуда», «Иуда сильный», «больной, бедный Иуда» — тогда как для других апостолов только по одному слову: умный Фома, Петр-камень, Иоанн-златоуст. Апостолы просты, просты, спокойны и даже безвольны. Иуда же весь кипит сложностью, его грудь разрывают сильнейшие полюса. Он спасает Иисуса от гибели, но он же его предаёт. Он сын дьявола, он бес. И он же — любит Христа, как никто другой, любит как женщина, любит как отец!
Он единственный из апостолов, кто до самого конца со Христом, во имя Его он принимает свой страшный грех, ради Него вершит над собой страшную казнь. Вместе с Иисусом он приносит себя в жертву, вместе с Ним он берёт грехи, вместе с Ним он рассчитывает вернутся… И он одержим идеей разрушения мира, он выносит ему жестокий приговор. За то что никто ничего не сделал чтобы спасти Его, за что что никто ничего не понял, за то что толпа кричала «Распни его! Распни его!».
Иуда Искариот — потрясающий по силе и сложности образ. И в этой сложности чувствуется какая-то сокровенная правда.
Можно на эту историю посмотреть и под другим углом: в Иуду вселился сатана — и этим объяснить все алогизмы в евангельской истории. Что до Иисуса, то про него можно сказать, что он хотел испытать Иуду, что предательство — часть плана. Но это простые ответы.
А я отчего-то не верю в такие ответы.
Гневное слово в адрес массового невежества
Говорят, были давным давно времена, когда массовый человек руководствовался принципом «быть как все» и своему мнению предпочитал мнение вышестоящего начальства. Рассказывают, выходил царь Пётр к боярам с ножницами, резал этими ножницами бороды и говорил: «И чтобы сыновей своих, балбесов, собирали заграницу учиться!». И те покорно терпели, награждали сыновей-балбесов подзатыльниками и отправляли учиться. Не говоря уже о крестьянах, которые пахали свою землю и за дела не по своему уму не брались. Отчего Россия стала великой державой.
Я лично ничего такого не видел, в то время я, кажется, был в Египте, постигал искусство мунифицирования в тайной жреческой секте. Поэтому ничего не скажу, может и врут всё про Петра и Великую Россию.
Но нынешний массовый человек, конечно, не таков. Нынешний массовый человек посмотрел фильмов, послушал популярных песен и почитал даже какие-то буквы, которые объяснили ему, что главное это «не быть как все», «иметь собственное мнение» и «не иметь авторитетов». Ну потому что в фильмах-сериалах, которые смотрит массовый человек, как происходит обычно: какой-нибудь парень, которого никто потому что он «не такой как все», его никто не слушает, потому что «авторитеты» говорят что он не прав; однако ж финале этот парень всех побеждает все, потому как у него есть «собственнное мнение» и никто ему не авторитет, кроме него самого. Разумеется, тут каждый усвоит как прикольно иметь «собственное мнение».
Усвоив важность «собственного мнения» массовый человек начинает осматриваться в поисках способа «не быть как все». И тут уж кто во что горазд.
Попадается, скажем, массовому человеку фильм «Дух времени» и — вуаля — у него уже есть «собственнное мнение» по поводу христианства: солнцепоклонники, которые хотят всех контролировать, мировое правительство, ага. Попадается ему книжка некоего Асова «Свято-Русские Веды. Книга Велеса» или концерт сатирика Задорнова — тут вообще экстаз, оказывается, славяне изначальный самый духовный народ и все кругом нам должны.
И так во всём, от искусства и науки до манеры одеваться. По поводу всего теперь у массового человека есть «собственное мнение», которое делает его «не таким как все». Узнаёт массовый человек про запуск Большого Адронного Коллайдера, и тут же в его сознании вспылвает всё, что он знает по поводу физических экспериментов. А всё что он знает, ему известно из всё тех же фильмов про то, как из-за учёных случилась катастрофа, которую уже известный нам парень победил, потому как он «не такой как все» и заранее всех об этой катастрофе предупреждал. И вот массовый человек начинает голосить об опасности для всего человечества «андронного» (потому как слово адронный он слышит первый раз в жизни и о никаких адронах не знает) коллайдера. Или прочтёт книжки аргетинца Коэльо — и вот он уже знаком с философией, на всё у него открылись глаза. Некоторые доходят вообще до смешного: намажут глаза чёрной тушью, зачешут чёлку, вынарядятся как попугаи и так ходят. Потому что у них тонкая внутренняя организация и они «не такие как все». Эта тонкая душевная организация заставляет их переодически плакать и жаловаться на жизнь. Проблема, правда, в том, что ничего хуже выговора родителей за невыученные уроки с ними не случалось, поэтому приходиться выдумывать глупые истории про суициды и дождь.
Астрология, язычество, дети индиго — какую только ересь ни услышишь в качестве «собственного мнения» в рамках программы «не быть как все».
И главное же ничего им невозможно объяснить. Начнёшь им говорить: «Эгм. Но позвольте, вы ведь не правы. Есть сведения, есть исследования, вы бы почитали…», а они тебе в ответ: «А ты мне книжками не тычь! Свои мысли надо иметь, а не чужие пересказывать. Каждый имеет право на свою точку зрения!» — и всё, хоть вы разбейтесь со своими ссылками и аргументами. Даже специальное слово массовый человек теперь использует — «имхо». Исторически это транскрипция английского сокращения от « In My Humble Opinion», в современной практике же это слово означает, что можно сказать любую глупость, а объяснять эту глупость необязательно.
Разумеется, важно иметь собственное мнение. Но массовому человеку забыли объяснить, что цена за возможность иметь собственное мнение очень велика. Нужно пройти большой путь, прочесть много книжек — не развлекательных книжек, а скучных и толстых учебников — для того чтобы получить возможность иметь это мнение. Для того, чтобы оказаться независимым от авторитетов, нужно сначала эти авторитеты перерасти.
Массовому человеку забыли объяснить, что принцип «не быть как все» в сущности не лучше, чем принцип «быть как все». Потому что и в первом и во втором случае ищется внешний источник для подражания: только в первом случае это большинство, а во втором какое-либо маргинальное меньшинство. Глупо быть христианином только из-за того, что так модно. Ещё глупее ударяться в эзотерику только из протеста против христианства. Истина как всегда посередине: нужно быть самим собой. А уж в большинстве человек окажется будучи самим собой или в меньшинстве не так важно.
Поэт Пушкин когда-то в своих «Заметках по русской истории 18ого века» писал о том, что свобода – «неминуемое следствие просвещения». Верно, мне думается, и обратное: несвобода – неминуемое следствие невежества. Массовый человек очень подвержен манипуляциям и внушениям, он готов поверить во что угодно, потому что невежественен и потому несвободен, а поверив не отступится, потому что он поставил себя вне системы устоев и норм, на которые можно ссылаться, которые и есть культура, по заявлению философа Ортеги-и-Гассета. Массовый человек не замечает, что никакие утверждения вне культуры не могут существовать, что вне — только варварство.
И чёрт бы, конечно, с ним с этим массовым человеком. Если бы жил он где-нибудь на Марсе. Так нет – он живёт рядом с нами. Вот что печально, друзья.
